Юные годы, прошедшие среди просторов Черноземья оставили глубокий след в художественном мире Ивана Бунина — творческом мире, пронизанном чутким восприятием природы и любовью к жизни. В «Автобиографической заметке» писатель указывает: «В Воронеже-то я родился. Там прошли первые три года моей жизни <…> Но расти в городе мне не пришлось. Страсть к клубу, к вину и картам заставила отца через три с половиной года возвратиться в Елецкий уезд, где он поселился на своем хуторе Бутырки. Тут, в глубочайшей полевой тишине, среди богатейшей по чернозему и беднейшей по виду природы, летом среди хлебов, подступавшим к самым нашим порогам, а зимой среди сугробов и прошло всё мое детство, полное поэзии печальной и своеобразной».
Иван Бунин называет «Подстепьем» окружавший его край средней полосы России. Неудивительно, что его ранняя лирика, в первую очередь, связана с очевидным упоением русским пейзажем, особым чувством красоты природы. Связь земли и неба отмечается уже в первых опубликованных стихах Бунина:
…Есть на полях моей родины скромные
Сестры и братья заморских цветов:
Их возрастила весна благовонная
В зелени майской лесов и лугов.
Видят они не теплицы зеркальные,
А небосклона простор голубой,
Видят они не огни, а таинственный
Вечных созвездий узор золотой.
(«Полевые цветы»)
Стремление к единству бытия становится своеобразной доминантой лирики молодого поэта. Красота полевых цветов зримо отражается в бескрайней красоте небосклона и «вечных созвездий», не подвластных движению времени, а значит, и конечности жизни. Художник не противопоставляет мир полевых цветов тепличным, оранжерейным растениям, живущим своей жизнью:
Их возрастили в теплицах заботливо,
Их привезли из-за синих морей;
Их не пугают метели холодные,
Бурные грозы и свежесть ночей…
В этом случае своеобразный конфликт не интересен автору: в теплице идет своя жизнь, расцветает ухоженная сверкающая красота, сердце же отзывается на негромкую, не всем видимую красоту поля родного Подстепья:
Веет от них красотою стыдливою,
Сердцу и взору родные они
И говорят про давно позабытые
Светлые дни.
Уже в ранней лирике Бунин начинает обращаться к темам героической истории. Созерцание степных просторов в стихотворении «Ковыль» у поэта вызывает ощущение близости времен, описанных в летописях и, главным образом, в шедевре древнерусской литературы − поэме «Слове о полку Игореве», откуда взят эпиграф «Что ми шумить, что ми звенить давеча рано предъ зорями?».
Образ старого и сонливого ковыля словно бы раздвигает границы эпох, вызывая в сознании автора картины драматического военного похода русского князя Игоря Святославовича. Поэт видит и белеющий «ратный стан», и колыхание половецких вежей (кочевых шатров).
…Холодеет ночь перед зарею,
Серой мглой подернулися балки…
Или это ратный стан белеет?
Или снова веет вольный ветер
Над глубоко спящими полками?
Не ковыль ли, старый и сонливый,
Он качает, клонит и качает,
Вежи половецкие колышет
И бежит-звенит старинной былью?
В этом произведении поэт неоднократно подчеркивает сдержанность или даже отсутствие звуков в степи: «шумит трава дремотно и лениво», «немых могил сторожевая цепь», «безмолвна степь». Контрастом к тишине выступают крики орлов в небе, напоминающих о некогда пролитой здесь крови. Хищные птицы созывают «псов на кости»:
Ненастный день. Дорога прихотливо
Уходит вдаль. Кругом все степь да степь.
Шумит трава дремотно и лениво.
Немых могил сторожевая цепь
Среди хлебов загадочно синеет,
Кричат орлы, пустынный ветер веет
В задумчивых, тоскующих полях.
Да тень от туч кочующих темнеет.
А путь бежит… не тот ли это шлях,
Где Игоря обозы проходили
На синий Дон? Не в этих ли местах
В глухую ночь в яругах волки выли,
А днем орлы на медленных крылах
Его в степи безбрежной провожали
И клектом* псов на кости созывали,
Грозя ему великою бедой?
*клект — прерывистый крик хищной птицы
Дорога, уходящая в даль, сопряжена в понимании художника с движением не только географическим, но и временным движением русской истории. Легендарные эпохи не просто оставляют глубокий след в пространстве и во времени, но продолжают жить незримой жизнью. Автор с глубоким вниманием вглядывается в проходящие перед его взором исторические картины. Бескрайняя степь внешне сдержана, безмолвна, тем не менее, полнота жизни, преодоление временных границ не может не вызвать глубокого сопереживания поэта. Степной ковыль становится в лирике Бунина образом, позволяющим зримо обозначить единство пространства и времени, географии и истории:
− Гей, отзовись, степной орел седой!
Ответь мне, ветер буйный и тоскливый!
…Безмолвна степь. Один ковыль сонливый
Шуршит, склоняясь ровной чередой…
В 1901 году в издательстве «Скорпион» выходит поэтическая книга Ивана Бунина «Листопад», получившая высокие отзывы современников. Размышления о русской истории продолжено в стихотворении «На распутье», вошедшем в этот сборник. Произведение обращено к картине Виктора Васнецова «Витязь на распутье». В сюжете отражено художественное впечатление поэта. Автор обращает внимание на образ креста, на котором сидит ворон:
На распутье в диком древнем поле
Черный ворон на кресте сидит.
Заросла бурьяном степь на воле,
И в траве заржавел старый щит.
Подобный образ отсутствует на картине Васнецова. На полотне представлен камень, надпись на котором предлагает сделать выбор витязю. При этом впереди не изображены сами возможные пути следования, пространство оказывается распахнутым до горизонта. Бунин в своем произведении не скрывает страх, наполняющий сердце лирического героя («Жутко мне!»). Обращая внимание на обилие тлеющих костей «на тропах звериных», вопрошая о сложности и мучительности выбора пути, поэт не стремится породить чувство обреченности у читателя, поскольку стихотворение пронизано мотивом дремоты:
Дремлет полдень. На тропах звериных
Тлеют кости в травах. Три пути
Вижу я в желтеющих равнинах…
Но куда и как по ним идти?
Где равнина дикая граничит?
Кто, пугая чуткого коня,
В тишине из синей дали кличет
Человечьим голосом меня?
И один я в поле, и отважно
Жизнь зовет, а смерть в глаза глядит…
Черный ворон сумрачно и важно,
Полусонный, на кресте сидит.
Дремота — пограничное состояние между сном и явью. Дремоту невозможно отождествить с небытием, а, значит, жизнь торжествует или, как пишет сам автор, «жизнь зовет». Возможность выбора пути для героя предлагает активную роль, сосредоточенность на готовности к опасным вызовам.
В ранней поэзии Бунина обнаруживается отчетливое внимание к созерцанию пейзажа. Вечер, заря, ночь, утреннее пробуждение находятся в поле зрения поэта. Окружающий мир, погружаясь в ночную тьму, живет насыщенной жизнью, как и сердце лирического героя. Запахи и тихие звуки свидетельствуют о замедлении процессов жизни, но не об их полном и окончательном замирании. Колокольчик продолжает напоминать легким звоном и на вечерней заре: «Далеко, далеко в тишине / колокольчик поет, замирая…» («По вечерней заре), и ночною порою: «…то замрет, то опять запоет…» («Еще утро не скоро, не скоро…»).
Звуки природы могут угасать, замирать, но никогда не замолкать навеки. Так и душа поэта, даже наполненная грустью, осознает полноту любовного переживания:
Но душа еще ждет и тоскует…
О, зачем ты и ночью и днем
Вспоминаешься мне так призывно?
Отчего ты везде и во всем?
(«По вечерней заре»)
Ночь печальна, как мечты мои
Далеко в глухой степи широкой
Огонек мерцает одинокий…
В сердце много грусти и любви.
(«Ночь печальна, как мечты мои…»)
Современники поэта обратили внимание на особую чуткость Бунина в восприятии русской природы, ее потрясающего многообразия и красоты. Писатель Александр Куприн в рецензии на книгу стихов «Листопад» отмечал: «Тихая, мимолетная и всегда нежно-красивая грусть, грациозная, задумчивая любовь, меланхолическая, но легкая, ясная „печаль минувших дней“ и, в особенности, таинственное очарование природы, прелесть ее красок, цветов, запахов — вот главнейшие мотивы поэзии г. Бунина. И, надо отдать справедливость талантливому поэту, он с редкой художественной тонкостью умеет своеобразными, ему одному свойственными приемами передавать свое настроение, что заставляет впоследствии и читателя проникнуться этим настроением поэта и пережить, перечувствовать его».
Поэт и критик Александр Блок в статье «О лирике» написал: «Цельность и простота стихов и мировоззрения Бунина настолько ценны и единственны в своем роде, что мы должны с его первой книги и первого стихотворения „Листопад“ признать его право на одно из главных мест среди современной русской поэзии. <…> Все черты, свойственные Бунину, только укреплялись и становились отчетливей, и звезда его поэзии восходила медленным и верным путем. Такой путь очень идет к поэзии Бунина, которой полюбилась прежде всего природа. Так знать и любить природу, как умеет Бунин, − мало кто умеет…».
Бунин заметив, что критики и читатели большей частью обращают внимание на, казалось бы, пейзажное доминирование в его лирике, ответил на такого рода оценки:
Не налюбуюсь, как сквозят
Деревья в лоне небосклона,
И сладко слушать у балкона,
Как снегири в кустах звенят.
Нет, не пейзаж влечет меня,
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия.
(«Еще и холоден и сыр…»)
В 1903 году Ивану Бунину была присуждена Пушкинская премия за сборник стихов «Листопад» и перевод поэмы «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло. Официальный рецензент литературного конкурса, граф Арсений Голенищев-Кутузов отметил что у автора «прекрасный, образный, ни у кого не заимствованный, свой язык».
Современный исследователь творчества писателя, литературовед Юрий Мальцев в книге «Неизвестный Бунин», в целом характеризуя пейзажную лирику писателя, указывает: «…было бы большой ошибкой считать Бунина просто великим пейзажистом в нашей литературе. Красота природы для него есть лишь одно из самых ярких проявлений тайны мира. <…> Жизнь человека протекает в едином потоке жизни мировой, загадка ее и смысл (если таковой имеется) неуловимы и неразрешимы в отрыве от общей загадки. К решению ее (или скорее к смутному угадыванию ее сути) можно приблизиться при созерцании природы, при вчуствовании в нее и при синхронном настрое на ее ритмы. Именно при созерцании природы Бунину начинало казаться, что он проникает в тайну бытия…».
На превью статьи использована картина из фондов Музея имени И.С. Никитина: Г. Богданович. Пейзаж. Вторая половина XIX века.